Год назад, прошлою зимой, состоялся у хозяина с ним, Митей Тороповым, интересный разговор. Двадцатипятилетний Дмитрий уже два года состоял помощником управляющего, а по сути — все дела фабрики и рыбоперерабатывающего завода находились в его руках. С Каретниковым отношения у них сложились отличные, они хорошо друг друга понимали. Однажды они вдвоем разбирались с делами в конторе, в кабинете хозяина. Иван Афанасьевич вдруг отодвинул бумаги, спросил:

— А что, Митяй, я замечаю, моя Настасья тебе нравится? Или ошибся?

Митя густо покраснел, но глаза не отвел. Ответил:

— Настасья Ивановна прекрасная девушка… Кому ж такая не понравится! Я ведь ее сызмальства знаю, люблю как сестру.

— Как сестру? Ой ли? — усмехнулся Каретников, все так же пристально глядя на своего молодого помощника.

Тут Митя погрустнел, махнул рукою:

— А что толку? Она ко мне как к старшему брату относится, это уж точно.

Иван Афанасьевич обошел стол, приобнял Митю за плечи:

— Идем-ка на диванчик присядем, поговорим.

Они пересели на диван, обитый черной кожей.

— Ты знаешь, Митрий, каким вырос мой сын и главный наследник, — заговорил Каретников и скривился, как от горького лекарства. — Хуже барышни изнеженной! Как ему передам дело? Ведь загубит все! И так после бунтов сколько потеряно! Только наладил, только восстановил капитал. Он же все погубит!

Митя хорошо знал, сколько убытков принесли бунты и погромы пятого года: разгромлен один пароход, сожжены три баржи, рабочие завода и фабрики бастовали. Потом было жестокое усмирение — горький год кровавых обид и вражды. И лишь три года спустя хозйство почти вошло в норму.

А Каретников продолжал:

— Зато дочь у меня — совсем другое дело. Вот бы хозяин был!

— Да, — Митя не мог не улыбнуться. — Настасья Ивановна девушка характера решительного, деятельного.